Эдгар Аллан По
 VelChel.ru 
Биография
Хронология
Галерея
Вернисаж Эдгара По
Памятники Эдгару По
Афоризмы Эдгара По
Стихотворения
Поэмы
Повести
Рассказы
Публицистика
Об авторе
  Герви Аллен. Эдгар По (биография)
  … Глава первая
  … Глава вторая
  … Глава третья
  … Глава четвертая
  … Глава пятая
  … Глава шестая
  … Глава седьмая
  … Глава восьмая
  … Глава девятая
  … Глава десятая
  … Глава одиннадцатая
… Глава двенадцатая
  … Глава тринадцатая
  … Глава четырнадцатая
  … Глава пятнадцатая
  … Глава шестнадцатая
  … Глава семнадцатая
  … Глава восемнадцатая
  … Глава девятнадцатая
  … Глава двадцатая
  … Глава двадцать первая
  … Глава двадцать вторая
  … Глава двадцать третья
  … Глава двадцать четвертая
  … Глава двадцать пятая
  … Глава двадцать шестая
  Бальмонт К.Д. Очерк жизни Эдгара По
  Венгерова З.А. По Эдгар Аллан
  Шелгунов Н.В. Эдгар По
О творчестве
Ссылки
 
Эдгар Аллан По

Статьи об авторе » Герви Аллен. Эдгар По (биография) » Глава двенадцатая


Глава двенадцатая

Довольно длительный период в короткой жизни Эдгара По, проведенный в Вест-Пойнте, где он попытался сделать карьеру, которую Аллан считал для него наиболее подходящей, можно рассматривать в целом как своего рода духовную интерлюдию. Продлилась она с июня 1830 года по февраль 1831 года, и за это время у По созрело бесповоротное решение, презрев всякий диктат извне, следовать без дальнейших промедлений и блужданий по избранному им пути литературного творчества. В то время как По-кадет пребывал в академии, маршируя по плацу или томясь в классной комнате, душа и помыслы поэта уносились в иные пределы.

В Вест-Пойнте По ожидало письмо от опекуна, пересланное братом Генри из Балтимора. В письме он нашел двадцатидолларовую банкноту и жалобы на то, что он увез из дому кое-какие вещи, ему не принадлежавшие. Речь шла, судя по его ответу, о нескольких книгах, находившихся в его комнате, и стоявшем там же бронзовом чернильном приборе, на котором были выгравированы имя Аллана и год - 1813-й. Все эти предметы в течение многих лет не покидали комнаты По, а некоторые из книг были наверняка подарены ему Фрэнсис Аллан или куплены им самим для своей маленькой библиотеки. Ничто так убедительно не показывает, как этот случай, до какой степени доходила его мелкая скаредность.

Денежные дела По в Вест-Пойнте были почти так же плачевны, как и в университете. Аллан, очевидно, полагал, что присланных им двадцати долларов должно хватить на все время пребывания По в академии. Эта скромная сумма, да еще два шерстяных одеяла, выданных По из запасов «Эллиса и Аллана», явились последними свидетельствами теплых чувств, испытываемых к нему опекуном, который считал, что, получая в академии целых 28 долларов в месяц и бесплатный стол, Эдгар прекрасно мог сам позаботиться о своих нуждах. Родители кадетов обычно открывали для них в академии специальные счета, с которых те могли брать деньги на покупку учебных принадлежностей, книг, одежды и прочих необходимых вещей. У По такого счета не было. Позднее он написал опекуну, прося прислать ему инструменты для черчения и «Кембриджский учебник математики», однако ответа не получил. Собственно говоря, Аллан вообще не писал ему с июня 1830 года по январь 1831 года, явно считая, что с момента принятия Эдгаром присяги близким отношениям между ними наступил конец.

Вест-Пойнтская военная академия состояла в ту пору из пяти каменных зданий, в которых находились административные помещения, классные комнаты и казармы. Стояли они на холмах, склоны которых сбегали к берегу Гудзона, а чуть ниже и ближе к реке располагались кирпичные дома для офицеров и преподавателей и несколько старых военных складов, где хранилось оружие и амуниция. Старые деревянные бараки были сожжены за несколько лет до приезда По.

В 1830 году академии исполнилось 28 лет. Здесь одновременно обучалось около 250 кадетов. Штат офицеров, преподавателей и прислуги насчитывал более тридцати человек. Предпочтение при зачислении в Вест-Пойнт закон отдавал потомкам офицеров Революционной армии, чем и объясняется стремление По во что бы то ни стало отыскать в Балтиморе следы своего деда, «генерала» Дэйвида По. На втором месте шли тогда сыновья офицеров, принимавших участие в войне 1812 года против Англии. Приемный возраст находился в пределах от 14 до 21 года. Поступавшим было, как правило, 16-18 лет, и большинство из них По превосходил и возрастом и опытом.

Рассчитанный на четыре года курс предусматривал изучение естествознания, философии, химии, высшей математики, инженерного дела, баллистики, черчения, географии, истории, этики, национального законодательства и французского языка. Столь насыщенная программа почти полностью лишала досуга питомцев Вест-Пойнта. День начинался ранним подъемом; после завтрака (наверняка не слишком обильного) кадеты расходились по классам, где проводили несколько часов; затем обедали и в четыре пополудни возвращались в казармы, чтобы переодеться для строевых занятий, которым почти целиком отводился остаток дневного времени. После ужина снова шли в классы. В девять часов вечера звучал сигнал «в казармы», а вскоре вслед за ним - «тушить огни». Увольнения были редкостью, праздники - еще большей. Времени предаваться мечтам оставалось немного.

В Вест-Пойнте По явственно ощутил первые признаки ухудшения здоровья. Есть достаточные основания полагать, что он принадлежал к тому типу людей, к которым очень рано приходит зрелость. Расцвета сил он, видимо, достиг еще в то время, когда многие из его сверстников только вступали в пору возмужания. Несмотря на его ранние успехи в плавании, известно, что он не любил физических упражнений и легко уставал. У него было слабое сердце и мало энергии. Любой режим жизни, требующий постоянных и длительных физических усилий, истощал не только его тело, но и дух. И пребывание в суровых условиях Вест-Пойнта, где совсем не оставалось времени для отдыха или уединения, было худшим испытанием, какое могло выпасть на его долю. Утомительное однообразие кадетской рутины, неизбежное общество однокашников и неудобства казарменной жизни лишали его того, без чего он не мыслил своего существования, - возможности грезить, изредка черпая из являвшихся фантазий идеи и образы, достойные быть увековеченными.

Людям обыкновенным, какими в массе своей были его товарищи-кадеты, совершенно неведомо то чувство безысходности, раздражения и глубокой досады, которое овладевает художником, если в редкие минуты творческого вдохновения его вынуждают отвлекаться от работы ради пустой болтовни, в угоду светским условностям или для обязательных и неотложных, но в конечном счете бесполезных дел. Шести месяцев такой жизни оказалось достаточно, чтобы повергнуть По в тоску и уныние и довести до нервного истощения. Детство в доме Джона Аллана, затем пора тревог, голода и невзгод, несчастная любовь, смерть женщины, заменившей ему мать, - таковы были испытания, через которые пришлось пройти поэту. О том, что все эти обстоятельства делают его достойным всяческого сочувствия, едва ли надо говорить. И влияние, которое они оказали на судьбу По, заслуживает самого глубокого внимания.

Хорошо известно, что муштра в летних лагерях отличается в Вест-Пойнте особой суровостью. Именно в этот период офицеры-наставники совместными усилиями кое-как обтесывают зеленых юнцов, только что поступивших в академию, готовя их к трудам и тяготам предстоящего учебного года. Не меньшую роль, чем уставы и проповеди военных капелланов, в воспитании молодого пополнения играли «кадеты-старики», которые на первых порах нещадно «гоняли» неоперившихся новичков.

Впрочем, Эдгару удалось избежать чрезмерного внимания со стороны «стариков», ибо, прослужив два года в армии, он и сам уже считался чуть ли не ветераном. Будучи на несколько лет старше своих товарищей и производя впечатление вполне зрелого человека, он заметно выделялся среди остальных кадетов, что способствовало созданию таинственного и романтического ореола вокруг его имени и прошлого. Он прослыл гордецом и нелюдимом, и злые языки в академии шутили, утверждая, будто он, добившись назначения в Вест-Пойнт для своего умершего ранее сына, занял сам его место.

Поистине, трудно представить себе более нелепый парадокс, чем заточение молодого литературного дарования в стенах заведения, которое в ту пору и на протяжении нескольких последующих лет просвещало и обучало военному искусству многих из тех, кто позднее воспользовался полученными там знаниями, чтобы попытаться разрушить устои взрастившей их нации. Мир По зиждился на философских и этических традициях европейского толка, с которыми он впервые познакомился на страницах английских журналов, продававшихся в магазине «Эллиса и Аллана». Его разрозненные философские и критические заметки тех дней содержат самые ранние попытки осмыслить возможные последствия развития наук для человечества, сомнения в совершенствах демократии, равно как и в нравственных ценностях общества, сделавшего главной своей целью материальное благополучие, и, наконец, странные опыты в области психологии и астрономической математики.

Все эти мысли были пока еще очень туманными и по-юношески незрелыми, но они уже начинали всерьез занимать молодого кадета, который, повинуясь зычным командам, вышагивал в коротком мундирчике и кивере по вест-пойнтскому плацу, учился брать ружье «на караул» и салютовать флагу, не символизировавшему для него ничего такого, что бы он действительно любил, и олицетворявшему очень многое, к чему он питал откровенную неприязнь. За свои труды он получал каждый день завтрак, обед, ужин и девяносто центов серебром. Тем не менее, как это ни странно, именно тогда обретала форму вдохновленная Кольриджем и другими романтиками его собственная теория поэзии. И, что еще более удивительно, он продолжал вопреки всему писать стихи. Взирая на постепенно меняющееся лицо мира, еще совсем недавно не знавшего машин, По не разделял блаженного ликования большинства современников по поводу происходящих перемен. В октябрьском номере журнала «Филадельфия кэскет» за 1830 год появляется в перепечатке из его первого сборника

Сонет к науке

Наука! Ты, дочь времени седого,
Преобразить все сущее смогла,
Зачем, как гриф, простерла ты сурово
Рассудочности серые крыла?
Не назову ни мудрой, ни желанной
Ту, что от барда в золоте светил
Сокрыла путь, лучами осиянный,
Когда в эфире дерзко он парил.
И кто низверг Диану с колесницы?
Из-за кого, оставя кров лесной,
Гамадриада в край иной стремится?
Наяду разлучила ты с волной,
С поляной - Эльфа, а с легендой - Пинда
Меня в мечтах под сенью тамаринда. <*>

Подходило к концу лето 1830 года, события которого решающим образом повлияли на отношения По с Джоном Алланом, разрушив все надежды, какие у него могли быть, на дальнейшее покровительство опекуна. Все письма По домой оставались без ответа. Мистер Аллан уехал летом на свою плантацию в окрестностях Ричмонда и приятно проводил время в ухаживаниях за избранницей своего сердца, жившей по соседству. Известие о таком обороте дел наверняка дошло до По через земляков-виргинцев, бывавших в Вест-Пойнте, и не могло его не взволновать, ибо происходящее самым непосредственным образом затрагивало его интересы. Появление законного наследника еще больше расшатало бы и без того весьма непрочное основание, на котором строились его расчеты на содействие и благосклонность опекуна в будущем.

5 октября 1830 года в Нью-Йорке Аллан сочетался вторым браком с мисс Паттерсон. На свадебную церемонию, состоявшуюся в доме родителей невесты, были приглашены Гэльты и другие ричмондскпе родственники и друзья. Счастливая пара вернулась жить в Ричмонд. В одном из писем По высказывает надежду, что Аллан навестит его в Вест-Пойнте, к другим кадетам довольно часто приезжали родственники, - однако тот меньше всего думал сейчас о свидании с воспитанником. Вторая жена полностью стерла из его памяти как приятные, так и тягостные воспоминания о первой. Перед свадьбой он покаялся нареченной в былых грехах и сумасбродствах, не утаив и их последствий; был, несмотря ни на что, прощен, и теперь, не желая ворошить прошлое или рисковать осложнениями в дальнейшем, зарекся даже произносить имя По. Ибо воспитанник его принадлежал всецело миру Фрэнсис Аллан, миру, который для доброго торговца, переживавшего сейчас вторую молодость, просто перестал существовать. Для его новой жены Эдгар По был не более чем безликим именем, которым звался сын каких-то актеров и никчемный рифмоплет, для самого Аллана - дурным воспоминанием.

В октябре батальон кадетов встал на зимние квартиры. По вместе с двумя товарищами занимал комнату в южном казарменном корпусе. Обстановка ее, как и других подобных помещении, отличалась спартанской простотой: три кровати, столько же стульев, общий стол и по шкафчику на каждого, где хранились предметы обмундирования и амуниции, - для них правилами было отведено строго определенное место. Отапливалась комната небольшим камином.

Номер, где жил По, очень скоро приобрел у начальства дурную репутацию, и те из кадетов, которые не желали слишком часто фигурировать в списках получивших взыскания нарушителей дисциплины, старались избегать общения с его обитателями. Из-под проворного пера одного из них то и дело выходили рифмованные сатиры и диатрибы на офицеров и преподавателей. Опусы эти были достаточно остроумны, чтобы не только забавлять, но и жалить.

Вместе с По квартировал молодой человек по фамилии Гибсон, которому, несмотря на то, что свои воспоминания он записал лишь много лет спустя, мы обязаны, очевидно, самым достоверным описанием «кадета По»: «В то время По, хотя было ему всего двадцать лет, выглядел гораздо старше своего возраста. Лицо его не покидало усталое, скучающее и недовольное выражение, надолго запоминавшееся тем, кто его близко знал. Всякая шутка на его счет легко приводила По в раздражение... Уже в самом начале своего недолгого пребывания в Вест-Пойнте он прославился поэтическим талантом; ежедневно из комнаты 28 появлялись стихи и эпиграммы на темы кадетской жизни, быстро распространявшиеся по всей академии...

Учебой По совершенно пренебрегал. Я сомневаюсь, чтобы он проштудировал хотя бы одну страницу из Лакруа, разве что иногда, уже в классе, пробежит глазами заданное место, пока отвечают товарищи по отделению. С первых же дней стало очевидно, что у него нет намерения заканчивать полный курс; он не успел еще пробыть в академии и недели, а преподаватели и кадеты старших классов уже записали его в «залетные пташки».

Из письма, написанного Эдгаром По опекуну накануне поступления в Вест-Пойнт, ясно, что он всецело полагался на свой армейский опыт и университетскую подготовку, рассчитывая пройти курс в академии за очень короткое время - всего за шесть месяцев. Однако, оказавшись в Вест-Пойнте, он вскоре понял, что из этого ничего не получится. И основное препятствие заключалось не в сложности программы, а скорее в самом ее построении. Эта ошибка в оценке своих возможностей и, как следствие, необходимость более длительного пребывания в академии, вместе с растущим отвращением к безотрадному кадетскому существованию и объясняют, наверное, выражение усталости и недовольства на лице По, о котором спустя тридцать лет вспоминал его товарищ. В армии По нашел способ избавиться от бремени солдатской муштры и выкраивал время на размышления и занятия сочинительством, подвизаясь по канцелярской части, что давало некоторые привилегии. Однако в ВестПойнте выскользнуть из железных тисков дисциплины не было никакой возможности, и молодой поэт оказался в положении галерного раба, прикованного к веслу, мучительная тяжесть которого с каждым взмахом становится все невыносимее. Мысль о том, что подобная жизнь будет его уделом до конца дней, не могла не приводить в отчаяние. Даже неожиданное продление вест-пойнтской интерлюдии показалось ему испытанием, которого он не в силах выдержать, и, как справедливо заключили его товарищи, По решил распрощаться с академией как можно скорее.

В пору обучения в Вест-Пойнте он снова начал пить - как почти всегда, понемногу. Однако и эта малость была для него чрезмерна и еще больше расшатывала его и без того ослабленные нервы. Впрочем, историям о том, что его не раз находили в караульной мертвецки пьяным, едва ли стоит верить. Будь это правдой, ему, наверное, не пришлось бы впоследствии преднамеренно уклоняться от исполнения своих обязанностей, чтобы добиться увольнения из академии. Тем не менее бутылка с бренди была частой гостьей в номере 28, собирая вокруг себя такую компанию, какую могли привлечь ее содержимое и вдохновенные речи главного устроителя пирушек.

Каким, должно быть, странным малым казался товарищам этот Эдгар По! Было в нем нечто такое, чего они никак не могли понять. От таких людей и впрямь можно ждать чего угодно! Спору нет, они интересны, однако слишком сближаться с ними небезопасно. Здесь, как и везде, По был обречен на одиночество - опечаленный и в то же время гордый своим отчуждением. И это сочетание одиночества, тоски, гордости и стремления излить боль души, чтобы обрести утешение, которое могли дать ему лишь мечты, впервые нашло выражение в поистине прекрасных поэтических творениях.

Ночами, после отбоя, дождавшись, когда товарищи забудутся в тяжелом, лишенном сновидений сне, который столь часто бежал от него самого, гонимый трепетом мятущейся души, он вставал с постели и садился за стол в холодной голой комнате, чтобы при свете тщательно затененной свечи предать бумаге гордые строки «Израфила». Могли ли знать его безмятежно спавшие друзья, эти усердные охотники за банальной мудростью учебников и наставлений, что среди них обитает поэт, чья лира звучит чище и сладостнее, чем песнопения божьих архангелов! Сколько истинно человеческого и земного в этой утешавшей его вере, что даже на небесах голос его возвысился бы над всеми другими и был бы им предпочтен. Из этой гигантской, почти безумной гордыни родились стихи, заканчивающиеся величественным пеаном:

И все же, Израфил,
Когда б Аллах судил
Тебе - петь людям, мне - взмыть
в космос твой,
Ты б, ангел, счастьем не затмил
Певца тоски земной,
А мне б - достало дерзких сил
Звенеть небесною струной. <**>

Исполненные тоски по дому грезы уносили его в Ричмонд, в счастливые дни детства, к Фрэнсис Аллан и его юным друзьям. По принадлежал к тем чувствительным натурам, в которых события повседневной жизни часто отзываются мучительной болью. Она дремала, пока По оставался в давно знакомом и привычном окружении, однако новая и неприветливая обстановка пробуждала и обостряла ее, делая почти невыносимой, отчего прошлое в силу контраста начинало казаться порою райского блаженства. И его внутренний мир был столь ярок и многогранен, что перед ним бледнела и отступала реальная действительность; чувства, вызванные дорогими ему образами, рождавшимися в этом мире, По часто переносил на те места, с которыми было связано их возникновение, и потому город, дом или даже укромный уголок в саду приобретали для него черты прекрасные и романтические, как и все, что навевает сладостные воспоминания.

Одним из таких мест был в его воображении Ричмонд; дома, окрестные поля, река и призрачные образы людей, населявших далекие дни его детства, остались в окутанном золотистой дымкой крае вечной весны - Земле Обетованной его грез, в святилище, раскинувшемся на чудесном зеленом островке, затерянном в морских просторах. О милые, милые, навеки исчезнувшие лица! Шепот ласковых голосов! Бесценная, полная неизбывной печали память о минувшем!

То была невозвратная пора счастья, гармонии и любви. Эта неутолимая тоска и вечные сожаления о былом, это страстное томление души принадлежат к тому роду переживаний, которые нередко вдохновляют великие поэтические творения. Для По идеализированные образы прошлого были единственным утешением, как строки, обращенные к Елене, или эти, посвященные Саре:

Когда в сладостном томленьи
Близ ручья уединенья
Я ищу, мечтой пленен,
Чудится твой голос дальний
Мне в журчаньи вод хрустальных
Вечно длись, о дивный сон!

Из новых стихотворений, написанных в Вест-Пойнте и Ричмонде, - «К Елене», «Спящая», «Гимн», «Страна фей», «Долина тревоги», - добавив к ним некоторые из вещей, напечатанных в Балтиморе, он составил рукописный сборник, который показал начальнику академии полковнику Тэйеру. Тот отнесся к стихам с одобрением и разрешил открыть среди кадетов подписку на публикацию сборника по 75 центов за экземпляр. Высокая оценка, которую полковник Тэйер, вероятно, дал этой поэтической работе, и помощь, оказанная им в ее издании, объясняют то восхищение, какое внушал По этот офицер - единственный человек в Вест-Пойнте, о ком позднее он отзывался с большой симпатией. Заранее получив гарантию продажи нескольких сотен экземпляров - в подписке приняли участие почти все кадеты, - По написал ньюйоркскому издателю Эламу Блиссу, который, как передают, лично приехал в ВестПойнт, чтобы договориться с молодым автором о выпуске книги в свет.

Как долго еще По оставался бы в Вест-Пойнте, обучаясь нелегким солдатским наукам, сказать трудно. Однако его решение оставить академию было ускорено происшествием, которое, как подтвердили дальнейшие события, лишило его последних надежд получить от щедрот Аллана как при его жизни, так и после смерти. Случившееся явилось полной и весьма неприятной неожиданностью.

Сержант Грсйвз, он же Задира, прождал до конца 1830 года в надежде, что задолжавший ему По все же заплатит причитавшуюся с него сумму, в чем его уверяло и письмо, присланное в мае бывшим его сослуживцем. Однако к зиме терпение солдата, который по-прежнему пребывал в крепости Монро, совершенно истощилось, и он написал теперь уже Джону Аллану, требуя немедленно покончить с делом. В руках сержанта находилось одно из писем По, где тот дерзко утверждал, что опекун его редко бывает трезвым, и компрометирующий характер этих сведений позволил кредитору быстро добиться желаемого. Разве мог такой почтенный человек, как Джон Аллан, только что вступивший в новый брак, допустить, чтобы какой-то солдафон разгуливал с письмом его воспитанника, в котором содержались столь порочащие его доброе имя утверждения. В итоге, как сообщает вторая жена Аллана, «мистер Аллан послал ему (сержанту) деньги... и лишил По своей благосклонности». По крайней мере, эту часть ее объяснения можно считать правдой от начала и до конца.

Взбешенный Аллан отправил По письмо, которое было, наверное, шедевром эпистолярной брани. Он получил его вместо поздравления с наступившим новым, 1831 годом. 3 января По написал ответ. В нем он более подробно, чем где-либо еще, излагает все обстоятельства своей предшествующей жизни.

Необходимости хранить терпение и скрывать свои чувства в надежде на будущие милости опекуна или из привязанности к Аллану, остатки которой могли еще жить в его душе, больше не существовало. Понимая, что открытый вызов ему уже ничем не грозит, По, сорвав с себя маску, бросает в лицо Аллану горькую правду.

Он признает, что действительно писал Задире и подтверждает пресловутое обвинение в пьянстве. Об истинности его По оставляет судить богу и совести Аллана. Далее он осыпает опекуна множеством упреков, которые, даже если учесть оскорбленные чувства, владевшие автором письма, звучат внушительным обвинительным актом против Джона Аллана. Его скупость, сыгравшая роковую для По роль в Шарлотсвилле, сделала свое недоброе дело и в Вест-Пойнте. Но прежде всего По укоряет Аллана в недостатке теплых чувств по отношению к себе, говоря, что лишь Фрэпсис Аллан действительно заботилась о нем как о собственном сыне. «Если бы она не умерла вдали от меня, сожалеть мне было бы не о чем».

Быть может, наиболее значительны в этом исступленном письме те места, где По пишет о своем расстроенном здоровье. Несмотря на безусловно присутствующую в них известную долю жалости к себе, в его утверждении, что он (благодарение богу!) не проживет долго и что в будущем его ожидают нищета и болезни, много печальной правды. В конце письма он объявляет о своем намерении уйти из академии. Если из дому не будет прислало необходимое письменное разрешение, лаконично уведомляет он Аллана, он покинет Вест-Пойнт в течение десяти дней. С момента же написания письма он будет пренебрегать строевой службой и посещением лекций. Письмо это, начатое 3 января, было отправлено только 5-го. Через несколько дней Аллан собственной рукой написал на обороте его последней страницы: «Получив настоящее письмо 10 (января) и учтя его заключение, я не счел нужным отвечать. Запись эта сделана мной 13-го, и я по-прежнему не вижу основательных причин менять свое мнение. Не думаю, чтобы в юноше было хотя бы одно доброе качество. Пусть поступает, как хочет. Я мог бы, впрочем, спасти его, но только не на тех условиях, о каких он говорит, ибо не верю ни единому его слову. Письмо это - наглое и несправедливое измышление».

Сокрушить оковы военной дисциплины оказалось делом более долгим, чем предполагал По. Согласия Аллана на его отставку все не приходило, и молодой человек вынужден был привести в исполнение свою угрозу. Больших усилий это не потребовало - надо было лишь идти по линии наименьшего сопротивления. Получив письмо из Ричмонда, По просто-напросто бросил учебу и службу. Хотя действовал он по заранее обдуманному плану, все происходившее служит в какой-то мере подтверждением его слов о том, что он слишком болен, чтобы оставаться в академии. Начиная с 7 января он перестал являться на поверки, строевые и классные занятия и даже в церковь, не подчиняясь приказам пытавшихся образумить его командиров.

28 января состоялось заседание вест-пойнтского трибунала, который должен был судить нескольких кадетов за нарушение уставных предписаний. В предыдущие две недели По с недюжинной изобретательностью ухитрился совершить почти все возможные дисциплинарные проступки. Вследствие чего, покончив с несколькими другими делами, «суд приступил к слушанию дела кадета Эдгара Аллана По Военной академии Соединенных Штатов, обвиняемого в следующем:

Обвинение 1-е - Грубое нарушение служебного долга.
Обвинение 2-е - Неповиновение приказам».

В нескольких пунктах обвинений подробнейшим образом перечисляются все провинности злокозненного кадета По, доказанные неопровержимыми документальными свидетельствами, как-то: поверочными листами, классными журналами и письменными донесениями офицеров-наставников.

«По зрелом рассмотрении представленных доказательств» суд признал По «виновным по всем пунктам обвинений» и постановил «уволить кадета Э. А. По от службы Соединенным Штатам». Датой вступления приговора в силу было определено 6 марта 1831 года с тем, чтобы из жалованья По за период с 28 января могла быть удержана сумма его долга академии. На указанное число актив По в расчетах с академией должен был составить 24 цента. Однако за две недели до наступления этого дня он уже находился на пути в Нью-Йорк.

19 февраля следующий из Олбани пароход причалил к пустынной вестпойнтской пристани, чтобы взять на борт одинокого пассажира, странное одеяние которого состояло из плохонького и изрядно поношенного костюма, кадетской шинели и помятой шляпы, а багаж - из небольшого, окованного железом сундучка. Вскоре подняли трап, и старенькое колесное суденышко «Генри Экфорд» зашлепало вниз по Гудзону, направляясь в Нью-Йорк. Стоявший на палубе молодой человек зябко поежился, не без мрачных предчувствий перебирал жалкую горстку монет в кармане. Билет до Нью-Йорка стоил 75 центов - почти все, что у него было. Буксирный трос, на котором «Генри Экфорд» тащил за собой две тяжело груженные баржи, натянулся, со свистом и брызгами вырвавшись из воды; на длинный прощальный гудок парохода, прокатившийся по зажатой высокими берегами реке, отозвалась сигнальная труба в Вест-Пойнте. Будущие полководцы армий Соединенных Штатов и Конфедерации, печатая шаг, шли к заветным генеральским звездам. Эдгару По было с ними не по пути.


<*> Перевод В. Васильева.

<**> Перевод В. Топорова.

Алфавитный указатель: А   Б   В   Г   Д   Е   З   И   К   Л   М   Н   О   П   Р   С   Т   У   Ф   Ч   Э   Ю   Я   #   

 
 
   © Copyright © 2021 Великие Люди  -  Эдгар Аллан По